sfdpnjfv20zrz20xngk1b1v.jpg
RU  EN 

«Наш Изограф» № 3 (155) март 2007 г.

«Наш Изограф» № 3 (155) март 2007 г.
Далеким августовским днем поезд уносил меня на юг, к единственно доступному тогда Черному морю. В купе, как водится, завязалась беседа. Один из пассажиров оказался художником, преподавателем Строгановки. Неудивительно, что разговор зашел о живописи. Спустя годы память предъявила фразу: молодым художникам лучше начинать с гуаши, эта техника дает наиболее верное представление автору о самом себе, о своих возможностях; маслом писать – невольно завышать самооценку, создавать акварели – испытывать разочарование в себе, огорчаться сознанием собственного несовершенства.

     Не знаю, что говорят нынешние преподаватели живописи сегодняшним студентам художественных ВУЗов. Не рискуя ошибиться, предположу, что юный художник Екатерина Дмитриева, используя технику акварели, либо начала это делать задолго до начала учебы, либо пренебрегла советами педагогов. В любом случае, у нее нет оснований приходить в уныние. Сложную, капризную технику она подчинила себе легко и радостно, с юношеской отвагой, с верой в свое дарование, с отрицанием самой мысли о возможных неудачах.

      Бродя по выставкам, рассматривая картины, порой возникает желание в работах того или иного художника увидеть, «угадать» его самого, и, познакомившись позже, либо убедиться в присущей тебе интуиции, либо поразиться несоответствию личности автора и его полотен.

      В Кате все совпадает органично: доброжелательный и открытый, слегка ироничный, но такой лучистый взгляд карих глаз, доверчивая улыбка человека, внимательного к другим, но и уверенного в себе; спортивная, современная фигурка в неизбитых, авторских нарядах и украшениях. Девушка, одна из многих, не шокирующая своей экстравагантностью, но при этом никогда не могущая потеряться в толпе: свой стиль в одежде, в разговоре, в манере общения.    

     Ей «подходят» ее работы. Они –  многочисленные грани ее космоса, ее таланта, оттенки души.

      Взгляд мечется, пытаясь найти главное, ухватить истину. Где она: в смелых больших акварельных полотнах или в мистических, плотных, философских работах маслом?

     Акварели «включают» органы чувств: точный мазок кисти и… тает во рту плитка шоколада; дурманит аромат лилии (не забыть на ночь вынести цветок на кухню), приятно холодит шелковая ткань, взгляд упирается в хрупкую прозрачность стекла и скользит  - по нежной тюлевой занавеске; слышишь медный звон от прикосновения к самовару и недоверчиво взираешь на вазу с перевешивающей ее тяжестью огромного букета: не дотрагивайся, не ровен час, перевернется;  ведешь пальцем по фарфоровой статуэтке, убеждаясь в гладкости ее поверхности, вдыхаешь морозный воздух за окном и «вспоминаешь» в малыше с санками далекого себя. А где-то кисть «срывается». Неловкое движение? Художник «вышел» на миг с холста, чтобы принять участие в жизни? Слишком много воды забрала кисть? Переписать не удастся. В акварели невозможны исправления. Но, может, именно эти штрихи заставляют поверить в искренность, свежесть и эмоциональность взгляда художника, ее непосредственность. Таким потекам веришь как чистым слезам, плотному сгустку краски как вескому доказательству правды. Несовершенство нашего мира легче принять, когда есть картины, убеждающие в красоте и магии несовершенства. Через несколько лет рука станет тверже, мастерство выше, но прелесть несовершенства ранних работ останется с нами. Нам повезло, что мы стоим у истока и сможем идти в параллель с бурным потоком, которым, верится, разольется дарование Екатерины Дмитриевой.

     Мы уже вобрали утреннюю свежесть и полуденный жар Катиных акварелей и теперь приближаемся к полотнам, написанным маслом.

     Надо привыкнуть, присмотреться, понять, что реальное, земное отодвинулось, нашим обонянию, осязанию и вкусу придется потесниться, чтобы могло проявить себя воображение, чтобы обострилась интуиция, чтобы проснулась мечта.

     Глубокие философичные картины многослойны, многослойны не по форме, по сути. Вы смотрите на полотна, читаете подсказки на табличках, и вдруг понимаете, что пора замедлить шаг, заглянуть вглубь. «Сад» – конечно, сад! С деревьями, плодами и травой. Он высажен прадедами в российской глубинке? Перед нами иллюстрация к детской сказке с тем самым садом, в ветвях которого живет Жар-птица? Или это сад Небесный, наш давно утерянный рай, обрести который мы надеемся? А «Буря»? Где разыгралась злая стихия, разметая все на своем пути? Буря на Земле, на море, на небе? Буря в душе, смятение чувств, негодование, боль? А полет «Лебедя»? Почему нет в нем лебединой плавности, а есть порывистость и резкость, и тревожит душу рваная алая полоса? Что пытался сказать нам художник, где отгадка? Дмитриева не отвечает на вопросы, она их нам, а, быть может, и себе, задает.

     Еще о натюрмортах. Солнечные и прозрачные, акварельные, –  для летней веранды или светлой гостиной; плотные парчовые, с бликами, присущими масляной технике, – для спальни, кабинета, библиотеки, но пусть везде будут цветы. Цветы от Екатерины Дмитриевой. Они будут жить у нас, каждый день даря нам молодость, радость, добро. Наша жизнь станет прекрасней, не правда ли?  

     Авторитет Великих незыблем, с ними не поспоришь! Или все-таки можно? Блезу Паскалю принадлежит фраза: «Как тщеславна живопись, вызывающая удивление сходством с оригиналом, который никого не удивляет». Оставим знаменитому физику и математику его достижения в точных науках. И не согласимся с его слишком рациональным взглядом на искусство. Счастливы те, кто способен удивляться всему сущему в природе, талантливы те, кто может оценить его отражения в полотнах мастера, щедры те, кому даровано запечатлеть чудесные мгновения на полотне. О каком тщеславии идет речь?
Е.С. Шустрова